Arhip Iv. Kuindgi

Музей-квартира А.И. Куинджи находится в Санкт-Петербурге, в Биржевом переулке, в доме, который часто называют «домом художников», потому что в нем в разное время жили многие известные русские живописцы: А. Беггров, Е. Волков, М. Клодт, И. Крамской, братья Чернецовы. Архип Иванович Куинджи (1842-1910) провел в этом доме последние 13 лет своей жизни и умер здесь 11 июля 1910 г.
Архип Иванович Куинджи - уроженец города Мариуполя, расположенного на побережье Азовского моря. Его родители были обрусевшими православными греками. Рано осиротев, Куинджи воспитывался в семье старшего брата Спиридона. Маленькому Архипу пришлось зарабатывать себе на жизнь то в лавке хлеботорговца, то помощником подрядчика на строительстве церкви. Мальчик рано проявил склонность к рисованию. Будучи уже молодым человеком Куинджи переезжает в Одессу, где работает помощником ретушера у фотографа и продолжает самостоятельно заниматься живописью.
Куинджи прибыл в столицу в конце 1860-х гг. в надежде поступить в Императорскую Академию художеств. 24 августа 1868 г. он подал на рассмотрение Совета Академии художеств пейзаж «Татарская деревня в Крыму при лунном освещении», прося удостоить его звания художника. Решение Совета было положительным. С первых дней своего приезда в Петербург известный в будущем пейзажист жил на Васильевском острове и вся его дальнейшая жизнь оказалась связана с Санкт-Петербургом, который становится второй Родиной для молодого живописца. Здесь к нему приходит первый успех, здесь он начинает продавать свои картины «Ладожское озеро» 1872, ГРМ; «На острове Валаам» 1873, ГТГ, этот пейзаж приобрел П.М. Третьяков для своей коллекции, также «Чумацкий фрахт» 1875, и ряд других, постепенно становясь преуспевающим известным художником. Куинджи делает предложение своей землячке Вере Елевфериевне Кетчерджи. Молодые обвенчались в Мариуполе в 1875 г., свадьба была устроена по греческому обряду. После чего Архип Иванович увез свою молодую жену в северную столицу.
Первое жилище молодой семьи, как, впрочем, и все последующие, было чрезвычайно скромным. Немного позднее, в 1880-х гг., чета Куинджи меняет квартиру и переезжает в дом 16 по Малому проспекту Васильевского острова.
Сменив еще несколько адресов на Васильевском, и даже побывав какое-то время домовладельцем (ему принадлежали дома 39, 41 и 43 на 10-ой линии), Куинджи принимает решение снять квартиру с большой художественной мастерской в доходном доме купца Г.Г. Елисеева. Исторический адрес - Биржевая линия, д.18). Этот типичный петербургский доходный дом был построен в 1842 г. по проекту архитектора А.Х. Пеля для купца Меняева. Позже дом вместе с большим земельным участком перешел во владение одного из братьев Елисеевых - Григория Петровича. По желанию нового владельца он был перестроен в 1870 гг. архитектором Л.Ф. Шперером, и в 1879 г. над главными фасадами был надстроен четвертый жилой этаж. Несколько позднее, после 1887 г., была возведена пятым этажом по фасаду Биржевой линии большая мастерская для художника. (архитектор Г.В. Барановский). Благополучно пережившая блокаду и реставрированная в период капитального ремонта дома в 1980-х гг., мастерская сохранилась до сегодняшних дней и находится под охраной государства как памятник истории и культуры.
В мастерской художника в настоящее время представлена экспозиция, посвященная его педагогической деятельности в Академии художеств, где он с 1894 по 1897 г. служил профессором пейзажной живописи и руководителем мастерской. Среди учеников Куинджи наиболее известными стали К. Богаевский, Н. Рерих и А. Рылов. По-своему замечательны А. Борисов, Я. Бровар, П. Вагнер, К. Вроблевский, В. Зарубин, Г. Калмыков, А. Кандауров, П. Краузе, А. Курбатов, М. Латри, В. Пурвит, Ф. Рушиц, Е. Столица, Н. Химона, А. Чумаков. В музее можно видеть их работы, как ученической поры, так и более зрелого периода.
Стареющий художник с присущей ему добротой помогал очень многим, поддерживая материально нуждающихся студентов. Так, в мае 1898 г. он на личные средства повез своих учеников в большое путешествие по Европе. Они посетили Берлин, Дрезден, Париж, осматривая знаменитые художественные собрания, посещая выставки современного искусства. Куинджи удалось оставить весьма заметный след в истории Академии, на его пожертвования организовывались регулярные Весенние выставки, где молодые живописцы получали поощрительные премии за наиболее удачные работы. Но это казалось Архипу Ивановичу недостаточным, он мечтал о создании творческого союза художников, который бы объединял всех желающих на основе идеи служения великому искусству. Эту мечту ему удалось осуществить буквально за год до смерти. В 1909 г. по инициативе Куинджи и на его средства было организовано сообщество живописцев, получившее название Общества имени А.И. Куинджи. Ядро правления этого творческого союза составили ученики Куинджи. По завещанию великого художника «Обществу» перешел его основной капитал, который составил около полумиллиона рублей, земли на южном побережье Крыма и все оставшиеся после его смерти работы. Общество имени А.И. Куинджи просуществовало до 1929 г., а после его закрытия вся его живописная коллекция была передана Русскому музею.
После кончины Архипа Ивановича Куинджи Н.К. Рерих высказал предложение о создании в исторической мастерской музея художника. Это удалось осуществить к 150-летию со дня рождения А.И. Куинджи.

Архип Иванович Куинджи
(1841–1910)
Художник-самоучка, недолго учился в Петербургской Академии художеств. Живописец, педагог. Руководитель мастерской пейзажной живописи в Академии художеств. Член Товарищества передвижных художественных выставок. Академик. Основатель общества художников (получившего впоследствии его имя) с целью поддержки талантов и помощи нуждающимся, которое просуществовало до 1931 г.
Куинджи был учеником Айвазовского, и только горячий, увлекающийся, истый южанин Айвазовский, с его пестрой и ясной, как радуга, как иллюминация, палитрой, мог из всех русских художников пробудить в своем молодом ученике, тоже южанине, столь же горячем и увлекающемся, как он сам, порывы к ясному и цветистому. Широко взятые, вольно раскидистые композиции учителя должны были благотворно действовать на юношу, который, не видав еще ничего другого, не мог понять тогда их внутренней пустоты, но зато привыкал, увлекаясь ими, просто и свободно смотреть на природу.
Куинджи в начале своей деятельности и явился действительно как бы вторым, только до известной степени усовершенствованным изданием Айвазовского. Деревушки, расположенные на далеких плоских равнинах, распутица под тусклым заволоченным небом, буря на Черном море при закате солнца – вот темы Куинджи первого периода. В том же духе были и его степи, написанные впоследствии, но имевшие общие с этими первыми картинами как достоинства – эпически стихийный замысел, ширь и простоту темы, так и недостатки – некоторую сухость письма и вялость, безразличие красок. Не в этих вещах сказал Куинджи свое новое слово. Останься от него только такие картины, его бы так же забыли последующие поколения, как Клодта или Орловского. Для того чтобы найти себя, ему нужно было побывать в Париже.
Положим, он отнесся скорее отрицательно к французским импрессионистам, вероятно, вследствие того, что их опыты находились уж больно в противоречии с тем, что он привык видеть на родине, но их пример подействовал на него, как и на Репина, помимо его воли, самым разительным образом. Во всяком случае, вернувшись домой, Куинджи создал картины, в которых главную роль играли уже не настроение и не поэтический замысел, а «самая соль живописи» – краска, к которой он и раньше не чувствовал отвращения, но которую он до поездки в Париж не познавал ясно, а главное, не познавал самостоятельно. В сущности, напрасно искать в его «Ночах», в его «Березовой роще», в его «Грозе» поэзию. Для поэзии, как оно ни покажется странным, он недостаточно владел формой. Трактованы эти картины уже слишком театрально, грубо, нарочито. К тому же их поэтические темы, в сущности, даже банальны, дешевы и не подымаются над темами Айвазовского или Лагорио. Все огромное достоинство их в одной только краске, сильной, ясной, яркой и смелой.
Такой краски не отыскать во всем тогдашнем русском художестве. Теперь «Лунную ночь на Украине» принято называть «заслонкой» и олеографией, и действительно, она так почернела с тех пор, что краски не привлекают внимания, а, с другой стороны, ее дешевая композиция и грубое исполнение так стали бросаться в глаза, что трудно постичь ее прежнюю прелесть. Но нам помнится, какое впечатление эта картина производила 20 лет тому назад, и именно своей цветистостью, смелостью своих купоросно-зеленых, черно-зеленых и сине-зеленых тонов. Подкупающая прелесть этой картины, в дни ее свежести, заключалась в том, что она была, безусловно, лишена крикливости, и общий красочный аккорд получался мягкий, спокойный и тихий. Так точно и «Березовая роща». Эта картина в свое ремя так поразила наивную петербургскую публику, что многим тогда казалось, будто для достижения эффекта мастер должен был непременно прибегнуть к транспаранту, к освещению сзади и спереди и т. п. «шарлатанским фокусам». Но и в этом произведении Куинджи нам теперь сильно претит ее грубая форма. В особенности неприятна дурно понятая «симплификация», кулисное построение, бьющее на диорамный trompe l'oeil. Однако уже то почтенно, что Куиджи чувствовал необходимость этого упрощения и, первый в русской живописи, стал добиваться его в такие дни, когда еще безразличный «выписывальщик» Месонье стоял у нашего художества в зените своей славы (стоит только вспомнить восторг от него Репина). Изучая эту вещь Куинджи, проникаешься большим уважением к ее творцу. Замечательны ее смелые, ясные краски, не безразлична и техника. Куинджи, видимо, добивался, чтоб каждый мазок «значил» и звучал, чтоб ничего не было лишнего. В общем, несмотря на бедность средств и на грубые недостатки, картина эта играет и живет своей весьма интенсивной, красочной жизнью. Вообразите себе эту самую вещь нарисованной лучше, осмысленнее, с полным пониманием форм и вниканием во все их тонкости, и сейчас же неминуемо вспомнится Беклин лучшего периода – величайший колорист и живописец второй половины XIX века. Единственно «Гроза» не утратила и до сих пор своей прелести. По этой, сравнительно хорошо сохранившейся, картине Куинджи можно вполне судить об исчезнувших красочных достоинствах прочих картин и вообще о значительности дарования мастера.
В этом художнике крайне любопытна вся его очень сложная фигура: его правдивость, доходящая до дерзости, до грубости, его безусловная честность и в то же время его наклонность к дешевому эффекту, к театральным приемам, его потворство грубым вкусам толпы. В его воззрениях также выразилась эта раздвоенность. Он в одно и то же время широкий, смелый, страстный поклонник красоты, обожающий живопись, и, подобно большинству своих товарищей, убежденный сторонник мнения, что живопись бесконечно уступает литературе.
Эта раздвоенность – черта общая всему поколению художников 70-х годов, далеко не столь прямолинейному, как предшествующее ему поколение безусловных направленцев, – выразилась в произведениях Куинджи в том, что при выполнении своих прекрасных замыслов он постоянно прибегал к самому недостойному эффектничанию. Весьма возможно, что сознание своих недостатков очень тяготило его самого и что это-то сознание и следует считать одной из причин того, что Куинджи вдруг, среди своего колоссального успеха, удалился от публики и запер свою мастерскую даже для лучших друзей. Около двадцати лет Куинджи не показывал своих произведений. Быть может, впрочем, виноват в этом удалении Куинджи с художественной арены как раз этот колоссальный, нелепый успех. Ведь лучшие русские люди уверовали тогда, что Куинджи гений, каких не было в истории искусства. Никому не приходило в голову, что он, в сущности, довольно слабый отголосок французского импрессионистского течения. Как Брюллов, как Верещагин, как, к сожалению, весьма многие другие, Куинджи был захвален свыше всякой меры, и дальнейшая психология мастера, запуганного, так сказать, своим успехом, замолчавшего потому, что всякое его дальнейшее слово могло бы уже и не вызвать того же восторга, является вполне понятной. Куинджи предпочел оставаться со своей раз завоеванной славой, предоставляя будущим поколениям, уже заглазно, делать переоценку этой славы.
Куинджи в дни своей полной силы не имел вокруг себя учеников, но колористические завоевания его не прошли бесследно. Не будь этих завоеваний, русская живопись и в особенности русские пейзажисты долго бы еще не знали, что значит краска и свет, русские художники продолжали бы так же робко и тупо списывать натуру, как во времена Перова. Впоследствии, в начале 90-х годов, Куинджи был приглашен преподавателем в реформированную Академию. Здесь только обнаружилось, какой замечательный художественно-педагогический дар жил в этом мастере. Дар, впрочем, это был очень простого, но тем более могучего свойства. Он заключался единственно в том, что Куинджи, как настоящий художник, так страстно любил и так глубоко понимал прелесть природы, что ему не стоило большого труда заразить других своей страстью, передать другим это понимание. Куинджи учил (если вообще здесь это слово применимо) не длинными теориями, не красивыми фразами, а короткими, сжатыми указаниями, попадавшими прямо в точку и действовавшими с удивительной силой, потому именно, что они были произнесены в каком-то сосредоточенном экстазе перед природой. Немудрено, что благодаря этому и отчасти благодаря своему отеческому, любовному отношению к ученикам он образовал их целый полк. Самые талантливые из них пошли своей дорогой, но они навеки остались признательными своему учителю за то, что он открыл им душу и глаза, вдруг сорвал с действительности скучный, мертвящий саван академической схоластики и показал им ее в полной ее наготе и прелести.