Прежде, чем
углубляться в густые заросли лесов и непроходимость гор… нужно обратить
внимание на то, что творится у нас под самым носом. Но это нелегко. Я пришёл к этой мысли и, с трудом
вырвавшись из несущей меня по обычной дороге суеты, остановился. Рядом по тротуару сновали идущие по делам люди, а недалеко от себя я увидел чащобу из
многоэтажных домов. Сплошная стена из окон, низкого кустарника внизу и редкими
чахлыми деревцами . Что же там в глубине этих сырых тенистых двориков, по
которым я никогда не ходил?
В этот священный вечер великого празднества я сервирую свой стол…
Я закрывая занавеси на окнах, чтоб луна и случайный путник не бросили свой похотливый взгляд в мою уютную коморку. Пусть в ней тесно, но так уютно жить… а впрочем… мне большего и не надо. Я живу своей тихой и скромной жизнью, и могу позволить себе праздники.
В этот день все отмечают священный праздник рождения источника веры. Потому я ставлю на стол отравы в опрятных блюдах, и я яды в сосудах толстого стекла. В этот день радости, я буду убивать свою слабую плоть чревонаслаждениями. Гости входящие в дома, буду произносить слова восхвалений (потому что так принято), будут садится за обширные столы, и накладывать в сосуды мёртвую еду и питьё, чтоб ней восхвалять разлетающийся прахом мир.
В тихих уютных коморках своих, развеселив свои сознания традицией мы поведём космические беседы. Мы станем говорить о вещах от нас независящих и от того таких неудобных. Мы перечислим всё что неправильно в этом мире. Таковы уж традиции празднеств. Не я их придумал, и не я их отвергну. Ведь, в сущности, мне это тоже нравится. кто я такой, чтоб попирать ваши традиции?
Дети будут весь вечер и день играть в попрошаек. Они будут бродить от двери к двери, бесхитростным шутовством и малым старанием, выпрашивая у кого-то что-то. И все в этот день веселы и счастливы!
Ведь правда? Ведь не зря же пускается в безумный пляс овощ отведавший яду из праздничного сосуда? Ведь не зря же ведутся беседы о движениях в глубинах земли и высотах небес. Не зря будут пересказаны друг другу развлечения. Ведь это праздник. А тем более священный праздник рождения источника веры. Муравьи возликуют рождению созвездий, и море заплачет навстречу песчинкам…
В один из тех дней, когда печаль тихим котёнком свернулась у сердца, и как белокурого ангела спящего на руке страшно потревожить, так и я не тревожил печаль свою. Она тихо обволокла меня, и качала. От того проводил я свой день сидя у сырого окна, разглядывая скользящие по воздуху клубящиеся небесные узоры. Тяжелые, как и положено, в это время когда, и внушающие трепет, и мысли о большем. Воздух, оторвавшись чуть от неба, скользил ко мне в сердце ветром, и я почти задыхался от этой томной тоски.
И впереди, и сверху, и снизу
Мелькали балконы, мелькали карнизы
А я летел в ожидании приза
С улыбкою ангела в зале стриптиза
Среди трепыханья, плеска и писка
Я опускался все более низко
Летел очень быстро, без страха и риска,
В зубах трепыхалась моя зубочистка
Очень интересный стих.. какая-то есть в нём суицидальность светлая…
Ненавижу стихи, в которых о самоубийства рассказывается с тоской и грустью.. какие-то страдания…
Ха.. это наводит мысли только о слабости… Другое дело, когда о самоубийстве идёт речь с задором… тогда чувствуется какая-то непривычная сила исходящая от произведения. Может безумное и глупое попирание смерти.. но всё же.. как это опасно…. И завораживающе!
Это даже не суицид.. это самоубийство… т.е не банальное приятие яду от страха… А именно убийство себя любимого (тут… надо понимать не всегда в буквальном смысле)
Мы все восхищаемся, в какой-то мере (всё зависит от формы самообмана, которую мы предпочитаем использовать) убийцами. Так вот мне кажется, что высшая форма убийцы, это когда он приступает к убийству себя… Своего образа…. Своей Маски
Проходя по улице, я движусь согласно установленным правилам. А потому, в общем, и не думаю, как я иду. Кто-то (если задумаюсь, то я вспомню, что этим кто-то специально занимается) убирает тлен распадающихся зданий, людей и деревьев с тротуаров. Но улицы тут же заполняются новым сором. Моя голова занята мыслями о тысячи важных мелочей, и потому я не в состоянии о чем-либо думать. Я просто передвигаюсь от точки к точке, как меня обучили… как я привык. Место, куда я направлюсь, определено привычкой и обязанность. Ведь все должны что-то делать, а я не исключение. Как не тяжело, но приходит признавать свою обыденность. Я воспринимаю каждый звук, что разливается вокруг меня, но они меня не интересуют. Это всего лишь повседневный звук. Когда что-то яркое попадается мне, то я оживляюсь и с интересом наблюдаю за этим. Хотя некоторые, особенно те, что считают себя умнее других, утверждают, что в нашу эпоху яркого не осталось… не хотелось бы соглашаться с ними. Когда вижу немощное существо в обветшалом наряде, я инстинктивно ужасаюсь. Я боюсь существовать подобно ему (ведь это ужасно). Я конечно же убеждаю себя в том, что мне жаль этого человека. Он надменно немощен, и требует к себе сострадания (ведь ему плохо). Я пытаюсь держаться подальше от этих существ… Жалость жалостью, но находиться радом с ними мне не нравится. Но выпуская из внимания немощное существо, я тут же вижу существо упитанное и довольное жизнью. Оно уверенно шагает по улице, ведь оно уже давно существует, и что-то да таки представляет собой. Оно, естественно недовольно мной, ведь я ещё мало понимаю в жизни, а уже делаю какие-то выводы о нём… Но все, а я особенно, желаем быть кем-то другим. И это желание не позволяет мне измениться Альтернатива? Зачем.. я из бесконечного многообразия, могу ограничить выбор до двух-трёх вариантов… А вот что-то в кричащей хламиде разбрасывает вокруг себя кусочки бумаги. Привычное и раздражающее зрелище, они хотят сообщить что-то важное для меня. О том что они передумали, для того чтобы мне было удобно и нескучно… И потому я, как и многие вокруг, пытаются обойти кричащее что-то (почему над этими яркими нарядами высится печальный взор обладателя наряда?). Когда я достигаю точки назначения, я приступаю к повседневному ритуалу. Если последующие действия требую взаимодействия с кем-то другим , то я, естественно, совершу действия, которые будут означать уважение и почёт. Так надо. Говорят монотонность утомляет… Вранье! Если бы она утомляла. Разве придавался бы ей постоянно…
Из дневника Ржавой ЭпохиОтсутствие стен и времени определяет состояние погружения в сон… Это те врата, через которые приходят ко мне грёзы. Я плевать хотел на происходящее внутри меня, и плевать хотел я на происходящее снаружи. Но также я не могу оценить, того что происходит, и чего уловить я не в состоянии. Вот несколько мгновений и шум внутри меня смениться тишиной, вот ещё миг и тишина во мне сменилась полусном. Вот полусон принял, как и всегда, уникальную и неповторимую форму. Мои приветствия тебе мой новый мир. Дай мне обличие, определи для меня правила. Я с радостью придумаю тоже для тебя, мой юный и новый мир. Набрось на плечи мне черно-жёлтую мантию, и впусти под неё жалящих больно насекомых. Грохотом и трепетом крыл невидимых птиц заполони сознание. Ведь начинается новое мгновение. И это мгновение выстреливает и растягивается в вечность. И будет возможность первым швырнуть камнем в себя. Нет возможности узнать себя, потому что я не помню себя. Но нет возможности забыть себя и от того одновременно я в беспеременном состоянии изменений, словно ветер над гладью воды. Вот-вот должны прийти гости. Гости тихо входят ко мне и располагаются за спиной моей, и сколь сильным бы небыло желание узреть их, они скроются от меня. Я могу наслаждаться их присутствием, но мне достаточно того, что почтили они меня присутствием своим. Они желают испить чаю из страхов моих, они хотят съесть зефира из радостей моих. Они принесли мне дары проведений, но без напоминания не желают расставаться с ними. Нужно не забыть напомнить им об этом. Ведь схожи мы чем-то, и не желаю давать им такое угощение, и потому готовлю для них я другую радость. Потому я приглашаю сыграть их в спектакле. И вот встают рядом тотемы мои, чтоб подсказки шептать на ухо мне. Нет уверенности, могу ли доверять я им. Я боюсь, что озвучивают они лишь меня, и говорят мне про меня , но я испытываю к ним бесконечную симпатию, и потому слушаю их. Они могут принять сколь угодно необычную форму, но чаще они придерживаются чего-то одного. А представление уже в самом разгаре. И я одновременно испытываю несколько планов происходящего. Я падаю со скалы в пушистые перины облаков, и погибаю в страхе. Сталкиваюсь с ужасом, который не могу припомнить. Я испытываю блаженство и понимаю собственную божественность. И я наслаждаюсь этими невероятными открытиями здесь… только здесь, потому, что не в праве пока унести их отсюда, но и остаться здесь не в праве… пока... Но время приходит возвращаться обратно к миру. Время кратковременного пробуждения подходит к концу, и вновь я должен погрузиться в склеп материального сна, чтобы прожить очередной день распятым на часах. Спасает меня лишь то, что время сна ограничено, и я вновь смогу проснуться, чтобы снить. Сколь уверенно и тяжело не было бы после перехода — это лишь сон. Но сон сменяется сном, дожидаясь, когда придёт готовность к пробуждению. Времени нет, и оно не имеет значения. Зачем растрачивай его в пустую, ведь кто знает, сколь долго будет возможность переворачивать песочные часы. Нет того мига, когда было отсутствие моё в мире этом… и часы не фиксируют тысячелетий прожитых не под его протекцией. Моё существование непрерывно, ведь его небыло никогда… Лишь чреда сменившихся мгновений… И вот стена, и потолок вот, вот неумолимый хронограф . Вот свет входит в окно, и строго идёт ко мне, напоминая о том, что я здесь… Вот на плечи ложиться новый день, и я с грустью, или радостью (пока ещё в лёгкой рассеянности ) поднимаю его, чтоб нести... бесконечно нести, до часа пробуждения… Это время моего отдыха, и максимального упрощения. И потому не пытаюсь икать причин для происходящего, а лишь ограничиваю себя вопросами, и успокоениями, что не всему есть объяснения.
МЫ почти забыли, как пьянит запах травы. Да и нет в этом никакого ужаса. Неужели есть от чего пугаться, если уже забыто то, с чем сравнить нужно. Нет, ничего страшного не произошло, просто мы забыли, и всё. Мы много что забыли, но и много чего создали. Может, мы и забыли пьянящее буйство лесов, но где-то инстинктивно нас продолжает туда манить… манить что-то подсознательное. Что-то, что утверждает о некой значимости того, что может укрыться в дикой роще, или тихом саду. Беда ведь в том, что попадая туда, я не могу понять… что же именно меня привело в это место. Да… забыто что-то важное, но взамен у нас есть много нового и непознанного. А о дикости лесов нам напоминают лишь полуживые сохлые остовы деревьев, торчащие, словно обгорелая шерсть, на просторах усыпанных тленом. Прах и пепел кружиться между мёртвых ветвей-пальцев мёртвых деревьев. И зрелище это воистину завораживающе. Ужас от нанесённых нами разрушений вспыхивает внутри меня, но и трепет пред моим величием не угасаем. Выйдя за города, пройдя через равнины с вращающимися цветами ржавых мельниц, можно дойти до этих мест. Мест диких и нехоженых. Они хранят в себе следы былого, и кажется, что утраченного навсегда. Потому не стоит там задерживаться. Эти места интересны лишь как воспоминание о прошедшем. А то, что прошло уже значения не имеет. Войти под сень сухих деревьев, что искорёженными ветвями исчертили багровое небо. Услышать звенящую тишину этих мест. О! Она ужасна и оглушительна. Любой шорох под неаккуратно ступившей ногой пугает, словно грома раскат. Долго здесь находиться нельзя, иначе мёртвый лес заметит тебя, и набросится на тебя, словно на мучителя… и иссушит тебя. Заразит тревогами, и не сможешь ты больше вернуться в города, но и в лесу остаться не сможешь. Ведь ты не сохранил памяти о том, как с лесом дружным быть. Потому я возвращаюсь в города. Иду (я немного грустный) под сенью медленно вращающихся лепестков ржавых мельниц. И тёплый, и влажный, и такой родной город принимает меня обратно в свои шумные объятья. Отпаивает меня пылью выбитой ногами тысячами суетящихся существ. Кормит меня тревогами о завтрашнем дне. Потому возникшая было тоска и тревога быстро отступают, ведь у меня столько дел. Мне надо свершать жизнь и решать насущные вопросы. Я снова занимаю отведённое мне место, я вновь совершаю указанное мне действие. Я одновременно осознаю свою незначительность, и понимаю всё величие гигантского утопического механизма, частью которого я есть.
Мы и вправду много что забыли. Но мы много чего нового придумали. Мы даже придумали, как оправдать то, что мы что-то забыли. Но тоска сердца моего ещё иногда зовёт меня поглядеть на монумент лесам минувшим. Хотя… Думаю скоро меня перестанет это беспокоить. Жизнь же продолжается… И этому надо порадоваться (как мне сказали…)
