My OperaБезумие
Thursday, February 14, 2013 1:16:16 PM
Где это чертово Солнце?! Меня волнует эта мысль вот уже который день. Я не могу без солнца. Оно мне нужно. Моя душа все глубже погружается во тьму. Лишь солнцу удавалось вытащить ее на поверхность и указать направление, поселить надежду, веру в то, что не все еще потеряно. Но Солнца нет. Оно неизвестно где. Оно скрыто за тоннами свинца, километрами каши из воды и снега над головой. И эта каша падает на тебя, падает с небес, с крыш, с козырьков подъездов. Каждая капля это мерзости так и норовит попасть именно тебя. Чертово Солнце! Каша под ногами, хлюпает и причмокивает, обсасывая твои ноги. С распростертыми объятиями встречает тебя на каждом шагу, подставляет. Сбивает с ног, желая заполучить всего тебя целиком в свои мертвенно-холодные объятия. А у ларька целуется парочка. У особи мужского пола в руке сигарета, а женская особь крепко сжимает в руке бутылку пива. Я прохожу мима них и во рту отвратительный привкус, который тотчас хочется выплюнуть, выблевать гадость окружающего из самых глубин своего сознания. Но ничего не получается. Она, эта мерзкая отвратность действительности, комом стоит в горле, и от этого еще тошнее и я начинаю кашлять, захлебываясь в собственной ярости мыслей. И я курю. Курю, чтобы перебить вкус одной гадости другой. Другой, к которой я уже привык. Которая мне дает почувствовать, что Это все еще Я. И что я сам еще способен себя отравлять, что моя жизнь пока еще в моих руках. Я курю жадно, две сигареты подряд, чтобы едкий дым проникая и разлагая мои легкие смог пробить тот ком, что стоит у меня в горле. Я физически ощущаю, как разлагаются мои внутренние органы. Каждый глоток дыма словно капля воды попавшая в кипящее масло вызывает ярость локального конфликта материй. И одна из материй – моя плоть. Надеюсь пока еще живая плоть. Пальцы мерзнут а руки дрожат. Но дрожь эта не от холода. Эта дрожь от ненависти. Ненависти к окружающему,к самому себе. Диссонанс осознанного и действительного, разлад планируемого и исполняемого, зажатого в коробке из calcium, phosphorus и magnesium. И в этой коробке черными змеями вьются образы, домыслы, догадки. Перемешиваются и спутываются в копошащийся клубок к которому страшно прикоснуться. Любое прикосновение нарушит эту структуру и змеи, испугавшись прикосновения, расползутся по всем уголкам сознания, до которого еще вчера было приятно прикасаться, которые еще хранили остатки воспоминаний о Солнце. А эти смеются. Стоят у кинотеатра и смеются. Тестостерон стоит и курит, рассказывая что-то вероятно смешное двум эстрогенкам. Те жмутся друг к другу плечами, обнимая себя руками, стараясь сохранить капли тепла. Стоят и мерзнут, ютясь в свои легонькие платьица, едва прикрывающие обнаженные плечи. Им холодно, но они продолжают стоять возле курящего тестостерона, и задорно громко смеяться. Словно громкость придает больше убедительности их принадлежности к высшему свету. Фальшь в их голосе? Нет я, ее не услышал, собственно как не было в нем и искренности. Он их клеил а они клеились. Самое обычное поведение насекомых. Мухи и липкая лента. Светский раут. И я снова курю. Пачка заканчивается, из последних сигарет на дно пачки высыпается то, что сегодня называют табак. Пачка смялась, и тем самым надо мной смеялась. Смялась в солидарность моим ощущениям а смеялась, просто потому что она пачка сигарет. Она не обременена знанием. Она может смеяться и просто так. У мух есть цель. У пачки нет. Пачка совершенство чистой абсолютной свободы. Абсолютная свобода чего-то? Теперь и мне становится смешно. Я улыбаюсь. А они мерзнут. А в трёх шагах впереди с крыш падает кусок льда, разбиваясь об асфальт в брызги мелких стеклянных осколков, красиво сверкающих в свете вечерних фонарей. Не повезло. Никому не повезло. Замерзший кусок летел с небес с явной целью, я шел с явным намереньем. Но оба проиграли. А змеи начали копошиться. Запутываясь в клубок еще теснее, словно купаясь в желании выработать электричество своим трением. Как долго истекало бы это бренное тело густой бордовой жидкостью? И смогли бы они успеть выбраться наружу, на мокрый асфальт в эту умирающую плоть уходящей зимы. Но оба проиграли. Я возвращаюсь туда, откуда пришел. Пока есть желание взирать на мир с ощущением того, что он не видит тебя в ответ – надо успеть насмотреться. Противно, но смотреть надо. Глаза метафизически, как говорил По. Глаза как суть, причинность, отражение всего происходящего. О боги, сколько вокруг слепцов! Я иду мимо рабов. Они слепы. Пестрые, разукрашенные рабы с прическами в дорогой одежде в позах современных Аполлонов и Венер массмедийной культуры жмутся у входа в церковь своего гастрономического культа, жмутся внутри друг к другу, голосят молитвы. Они благодарны за дар принадлежности к этому сословию? Смешно, и я снова улыбаюсь. Рабы ведь не задают вопросы, они способны только подчиняться хозяевам. А хозяев нет. Культ слепцов без божества. Церковь пустых глазниц. И я возвращаюсь туда, откуда возвращался в начало. Символизм всей моей жизни – в метаниях, в ходьбе взад и вперед, по кругу. Если смысл всего сущего в движении, есть ли смысл куда двигаться? Двигаются змеи – этого сейчас вполне достаточно. И я возвращаюсь вперед и вижу человека. Он единственный, кто ставит меня в тупик за этот вечер. Ведь он не двигается. Он стоит и смотрит на мир, в котором сейчас двигаюсь даже я. И я вижу его взгляд. Взгляд дальше, чем я могу себе представить и куда мне когда-либо удавалось взглянуть. Седые волосы, дорогой костюм и обувь, большая сумка дорогих покупок с принтом логотипа высших адептов культа пустых глазниц. Он продолжает стоять на месте на улице, где все остальные куда-то спешат, на улице по которой и я куда-то спешу. Он никого не ждет. Он словно созерцает мир. Он словно присутствует только своей физической оболочкой и взгляд через меня, который я не могу прочитать. Видимо это приходит с жизненным опытом, возрастом. И мой мир заставляет меня двигаться дальше, оставляя его где-то позади, ранним Мунком. А я ныряю в тепло пахнущего кофе кафе и холод окружающих людей. Именно холод, а не пустоту. Я чувствую себя некомфортно – эти люди осязаемо духовно выше меня, их мысли ощутимы в воздухе. Я виден для них. Это идет в разрез с моими планами на вечер, но холод улицы пробрался внутрь. Я остаюсь. Беру чашку кофе и сажусь в угол, чтобы лицезреть их и максимально оставаться незамеченным. Но это не удается, я то и дело пересекаюсь взглядами с людьми. Они тоже чувствуют меня, как и я их? Нет, я читаю это по их взглядам. Я не один из Них. Нет желания пересекаться с ними взглядами и я бросаю себя всего в наборы печатных знаков еще свежо пахнущих краской. Но ощущения их присутствия остаются и Париж Оливейры не просачивается в меня, как он это делает это в метро, где в час пик пусто. Я пью кофе, пытаясь спрятаться в мелочности движения своих пальцев, складывающих обертку от шоколада, в звуке стальной ложечки легонько постукивающей по краешку чашки. Спокойствие просачивается в меня и наконец ощущаю комфорт.
Бумага терпит. Стройные ряды символов остаются на бумаге после того, как по ней не спеша ползут змеи. Они распутывают свой сбившийся клубок и расползаются в свои норки. Надолго ли? Музыка мешает слышать шуршание змей и я ее отключаю. Ведь в этом шуршании весь мой мир. А люди приходят и уходят. Они смотрят на меня и не видят совершенно ничего, даже если умеют видеть. Я сейчас слишком далеко и меня мало кто сможет рассмотреть. Время отсчитывает очередные промежутки. А знаешь, Жизнь, я в тебя определенно влюблён. С Днем Святого Валентина тебя. Но где, черт тебя дери, Солнце...
Бумага терпит. Стройные ряды символов остаются на бумаге после того, как по ней не спеша ползут змеи. Они распутывают свой сбившийся клубок и расползаются в свои норки. Надолго ли? Музыка мешает слышать шуршание змей и я ее отключаю. Ведь в этом шуршании весь мой мир. А люди приходят и уходят. Они смотрят на меня и не видят совершенно ничего, даже если умеют видеть. Я сейчас слишком далеко и меня мало кто сможет рассмотреть. Время отсчитывает очередные промежутки. А знаешь, Жизнь, я в тебя определенно влюблён. С Днем Святого Валентина тебя. Но где, черт тебя дери, Солнце...
